Новости культуры и искусства

Две Марии и вселенская печаль

Рубрика: Литература
Метки: | | |
Вторник, 11 января 2011 г.
Просмотров: 1195

Разговор с Марией Матиос, претенденткой на нынешнюю Шевченковскую премию

«Голубка, ты просто телепат, я сегодня о тебе думала, — говорит по телефону Мария Васильевна Матиос. — Ты хочешь в настоящий момент встретиться? Ну то давай, потому что я уже собиралась домой ехать, ужасно голова болит». В кабинете с окнами на Крещатик около жидкокристаллического монитора компьютера стоит рюмашка с подснежниками и в удобном офисном кресле вращающаяся писательница Мария Матиос. Подснежники и компьютер символизируют два бока месяца Марии — жизни в природе, среди живого, подлинность и хрупкость и абсолютную уверенность в настоящем времени, комфортность в столичном контексте, как литературном, так и политическом, технологичность. Последние 4 года она была неутомимым литературным ньюсмейкером — писала новые книжки, номинировалась на премии, выступала с литературными вечерами, а главное — дразнила общество своими текстами.

«Не удивляйтесь, наш Отец — очень сообразительный мужчина: пока Маму водили магазинами и музеями чужих столиц, он умов наскоро воспользоваться из момента с какой-то из стюардесс или горничных. Если в следующие полеты новенькую не брали — значит, не понравилась.

А когда Мама с нами не летала, тогда нам открывался рай в небе: Президент звал к себе по очереди каждую, какая понравилась. Кое-кому — правда, редко — удавалось даже с ним и переночевать.

Новенькая стюардесса Оксана переночевала с первого раза: после нее Президент не вышел из самолета, и коллега нашего Президента, Президент не буду говорить какого государства, поехал из аэропорта с чем и приехал, то есть сам.

Что тогда было! Боже праведный — международный скандал, газеты на весь мир растрезвонили, хоть как скандал заминали дипломаты!» Это отрывок из ее «Бульварного роману», в котором, кроме секса с Президентом, есть и немало другого секса. Коллеги по пэру, которые знали ее по новеллам из книжек «Жизни короткое» и «Нация», разводили руками и пожимали плечами — без слов. А через полгода она выдает книжку, которая вынуждает втирать каменные слезы даже наибольших циников, — «Солодка Даруся». И в Союзе писателей ее опять готовые носить на руках. Но это их проблемы, а у нее свои.

Зато теперь все, кто читал, не могут забыть Дарусю, которая так себе раздумывает: «Почему она глупа, когда она все понимает, знает. Что и как называется, какой сегодня день, сколько яблонь родило в Марииному сада, сколько от Рождества к Рождеству людей в селе родилось, а сколько умерло?! В сельсовете за таким умом в книжку смотрят, а Даруся все в своей голове держит. С курицами она говорит лучше, чем с людьми. Деревья ее понимают, псы не занимают, а люди — нет. Не могут люди оставить Дарусю саму на себя». Даруся живет сама, не немая, но молчит, от головной боли лечится в земле или в воде, как насобирает гостинцев, идет на разговор к папе на кладбище, а ее тихое счастье с путешествующим дримбарем Иваном Цвичком прерывается тогда, когда он заходит на двор в военной форме. Потому что эта форма и еще офицер, который угостил ее в детстве петушком на палочке, и стоили Дарусе мамы Матронки, повешенной на собственной косе, и голоса, и головной боли от вида конфеты. Нельзя забыть сладкую Дарусю, по судьбе которой прошлись война, негодяи, режимы, не забывается и все.

Роман «Солодка Даруся» в этом году номинируется на Государственную премию имени Тараса Шевченко, но мы с Марией Матиос говорили совсем о другом.

Женщина с цветными снами

— Госпожа Мария, говорят, что на Святого Николая, начиная с 2001 года, вы клали себе под подушку свою новую книжку. А в этом году как встретили Николая без книжки?

— Как всегда. С подарком под подушкой и телефонным звонком от родителей. Еще никто на Николая не позвонил по телефону мне раньше от моих родителей. Я уже и не представляю, что может быть по-другому.

Хотя в прошлом году я заявила о выходе следующей книжки, и даже имею определенные проблемы с издательством, которое требует заанонсироованную рукопись, но я «зарезала» свой текст. Раньше цензура резала, Лит, главлит, а здесь я сама зарезала книжку, которая должна была выйти в прошлом году. Это случилось потому, что после «Даруси» чувствую себя как, по-видимому, чувствует земля, которую напалмом сожгли. Кажется, что во мне руина, это как переорана пашня, там ни букашка не шевелится, ни зерно не растет. По-видимому, потому что я много вложила в свою «Дарусю», организм так и среагировал, и пока еще идет аккумуляция. Хотя у меня задумано, дал бы Бог время и возможность, минимум пять книжек, но я не могу работать как конвейер. Как спортсмен должен ежедневно тренироваться, так и писатель имеет мозг свой тренировать, но я не принадлежу к тем, кто говорит: ни одного дня без строки. В этом смысле я плохой графоман.

— То есть вы «запойный» писатель?

— Да, я «запойная» тогда, когда сажусь писать. Скажем, я никогда не пишу на работе, где бы я не работала, сколько бы у меня не было свободного времени, не могу писать в рабочем кабинете, не могу писать между другим. Я долго аккумулируюсь, а затем сажусь в поезд, еду обязательно в горы, летом во время отпуска можно на дачу, и тогда я — «запойный» писатель. Знаю, что такое творческое безумие, что такое безумие — это тогда, когда тебя несет текст. По-видимому, так утопленника вода несет: ты стал в эту воду, и уже не можешь выбраться. И пока ты не умрешь, условно говоря, или не выплывешь, не достанешься берега, ты от этого не оторвешься. В такой период я только новости могу посмотреть по телевизору и позвонить домой, узнать, как дела. Я не нуждаюсь в общении, только минимального комфорта —, чтобы трижды на день поесть, чтобы было светло, чтобы работал компьютер и все.

— У вас 6 поэтических книжек, и они были написаны рукой. Может, в этом есть определенный символизм: поэзия это ручная работа, а проза может быть и «технологической», компьютерной.

— Е нет, я бы так не сказала. Писание ручкой — это как вышивание иглой, как вязания крючком, я умею немножко, хотя все делаю левой рукой, я — левша. В известной степени писание ручкой — это эксклюзив, то есть поэзия. Но я считаю, если после тридцати не пишешь гениальных стихотворений, то неприлично этим заниматься дальше. И мне иногда кажется, что я некогда поэзии не писала. Хотя одно время имела большую прессу как поэт, и думаю, что если бы не жила на периферии, то, возможно, моя поэтическая судьба была бы другой. Потому что обитание в областном центре, пусть даже такому как Черновцы, который называют маленьким Парижем и улицы которого, как говорят, при Австрии заметали вениками из роз, не дает такие возможности для самореализации, как Киев. Но писание на компьютере — не менее филигранная работа. Если сравнивать с модой, такие книжки, как «Нация», «Жизнь коротка» и «Даруся», является произведениями «вот кутюр», а «Бульварный роман» и «Фуршет» — это товары из Польши, ну, пусть будет прет-а-порте. Писание на компьютере — это чрезвычайная экономия времени, у меня в настоящий момент хороший могучий ноутбук и я просто ловлю кайф от того, которое может вращать свои тексты, как хочу.

Впрочем если ты делаешь длинный перерыв в письме, ты все-таки выбиваешься из формы. Я попробовала где-то месяц или два потому войти в эту воду, и почувствовала, что упираются слова, предложения. По компьютеру проверила, что сделала 80 правок в трех предложениях первого абзаца. Это мучение. Но когда после 80 правок я прочитала эти три предложения, поняла, что дальше уже ничего здесь не поменяю. В творчестве я «культиватор». Я культивирую язык и везде говорю, что имею одного только конкурента — язык.

— Вся ваша проза указывает на то, что вы родом из детства, из Розтоков, из гор. Расскажите, каким было детство?

— У меня цветное, почти фееричное детство. (Пауза). Я очень большую драму пережила в детстве, имея 5 лет... Когда бабка, мама моего папы, добровольно поблагодарила этому мировые... Я не помню, что вчера делала, с кем разговаривала, что ела, кому что солгала или сказала правду, а вот тот майский день, когда это случилось, и цвет акации, доныне вижу. Я не люблю акацию, потому что она мне напоминает запах смерти, и не люблю акациевый мед именно из-за этого.

Я долго росла одиночкой, до 10 лет была единственным ребенком, и очень болезненной. Если мне Бог что-то дал, то здоровьем не очень наделил. И я в этой жизни завидую только здоровым людям: не богатым, а здоровым, потому что здоровье — это счастье. Но детство у меня было феерично. На нашем хуторе Сирук раньше было 16 домов, после войны кого убили, кого вывезли в Сибирь, на Урал, и остались 3 дома. Детей на хуторе не было, до пяти лет, пока мы не перебрались в село, я росла между этими горами одна — бабка, дед, я, а родители на других хуторах на работе. Мама учительствовала на хуторе за 12 километров от нашего, и когда уже не было с кем оставить ребенка или что-то случалось, она обвязывала меня вокруг себя таким пасом, глазу современные «кенгурушки», по-видимому, позаимствовали у моей мамы, и несла, бывало, и по колени в снеге.

Но детство, невзирая на весь трагизм, невзирая на драмы большие, у меня цветное. Может, из-за того мне ни разу в жизни не приснился черно-белый сон. Говорят, пока тебе снится цвет, ты растешь. Ну, ростом я тоже не удалась - имею метр пятьдесят пять «с фуражкой», но до сих пор не знаю, что такое черно-белый сон. У меня Сны даже душисты — эти травы, эти олени... вот просто на виду у тебя дикие свиньи роют огород, и ты из окна на них смотришь, и календулы, которые бабка посеяла, и этот жир, который из бука падает. И я вся осталась на хуторе Сирук. Там в настоящий момент остались только камни, да еще летом сено для коровы заготовляем. Дом, в котором мы жилы на хуторе, свезли в село, перестроили и в настоящий момент в нем живем, а бляха на доме та же, румынская, из моего детства. Ей столько лет, сколько моему папе — 71 год, и поверьте, крыша не протекает.

Так что я, по-видимому, закоренелая не только в детстве, но и в горах. Даже если я буду жить на самом Крещатике, я все равно останусь в Сируке. И считаю, что никогда не напишу ничего лучшего, чем о том, что я чувствую. Оно через меня прошло, через мою кровь, оно во мне сидит. Я просто как транслятор связи между той природой, горами, людьми. Я просто произношу, по-видимому, их суть. А диктует кто-то другой.

Жизнь — более драматично

— В детстве к поэзии всегда есть какое-то сильное побуждение. Какая у вас была причина стихотворений?

— Когда погибла бортпроводница Надя Купченко, которая заступила собой людей от террористов, для меня это было страшным душевным потрясением. Я тогда написала стихотворение о природе, но толчком к нему была эта драма. У меня вообще очень драматичное мировосприятие, а в жизни я вроде бы радостная — но это какие-то не совмещаемые вещи. Мне кажется, что нас двое Марий. Моя суть как человека, как художника — в книжках. Это не напряженно, вот такая я есть вся драматичная. Говорят, что нельзя на сантиметр бумаги или на сантиметр текста столько концентрированной боли и трагедии поместить. Но я имею такой грех — умение писать страшно. Жизнь намного более драматично, чем-то, что я передала в «Дарусе». Вот мне говорят: ты могла бы пощадить хотя бы одного персонажа и сделать хепиэнд. Не могла, потому что иначе бы это была неправда. Хотела бы написать какую-то радостную книжку, но, по-видимому, не сумею. А пока еще я пишу книжки о вселенской печали, и не могу ее охватить, это какая-то всепоглощающая печаль.

— Этот трагический случай из детства трансформировался каким-то образом в «Дарусе», а фабула роману списана из какой-то истории или вымышлена?

— Это история вымышлена, но в книжке есть много маленьких эпизодов, реплик, собранных из чего-то услышанного. У меня спросил один врач, который считает, что я неистово счастливая, как можно так точно описать страшную головную боль и все ее симптомы, то я сказала, что ничего не придумала. Это меня так болит голова, и я обматываюсь капустными листками и платками, и меня тогда никто не видит и не знает. И мне иногда отбирает язык — на месяц-полтора, это не придумано, но Даруси такой нет, не было. Был Иван Цвичек, царство ему небесно, умер месяцев пару потому. Он, оказывается, родом из нашего села, я даже и не знала, это мне папа недавно рассказал. Это был чудной и странный мужчина, который делал дримби, ходил постоянно в военной форме, но он не имел никакого отношения к женщине, подобной к Дарусе. Он или не единственный прототип в моих книжках, потому что я люблю выдумывать. Я знаю очень много человеческих тайн, человеческих драм, трагедий, но мне кажется, что если я это опишу, то согрешу. Если я чью-то судьбу, которую мне доверили, сделаю фактом литературы, то совершу относительно этих людей большую несправедливость. И потому я выдумываю. Никакой Матронки не было, Михаила не было. Я придумала эту историю, и теперь даже сама не верю, что так сплела ее, что она всем кажется очень правдивой... Я, может, в этих людях искала идеал человеческих отношений, идеал человеческой страсти, я хотела с помощью этой большой трагедии передать такое что-то правдивое, не искусственное, щемящее. Но если честно сказать, когда начинала писать «Дарусю», я не знала, какой будет вторая часть, которой третья.

— То есть детективная конструкция не была придумана предварительно?

— Нет. Когда я узнала, что моя «Нация» и «Жизнь короткая» не получили ни одного голоса на заседании Шевченковского комитета, чтобы не падать в тоску, чтобы не делать из этого трагедию, я села в поезд, поехала на Тернопольщину, в село Конопковка, и за три недели написала одну часть роману — «Солодка Даруся».

— Это был реванш?

— Ну, какой реванш. Я ничего никому в жизни не досказываю. Мне кажется только, что всю мою жизнь я доказываю своим родителям, что в них нормальный ребенок, нормальная дочка, которая помнит об их седины, она научена ими законам, от которых отказаться невозможно. И мое единственное желание, — чтобы у моих родителей, когда они думают обо мне, был покой, душевное равновесие, потому что родители не склонны уравновешенно думать о своих детях. Два года тому назад у меня был очень красивый творческий вечер, а после него и сутки не минуло, как у папы случился инфаркт. Врачи папы спрашивают: вы пережили стресс какой-то, волновались? Говорит папа: я волновался от счастья. Недавно мы отпраздновали папе 70 лет, а меня совесть мучает, что у него инфаркт случился из радости за меня, понимаешь? У меня такая близость с родителями, такая связь, что я здесь только что-то подумала, а мама мне звонит по телефону и говорит, что там у меня на душе.

— Как должен поводить себя ваш сын, чтобы вы имели покой относительно его жизни?

— Он должен так делать, как считает нужным в этой жизни. Я особенно его не воспитываю, но у нас тоже есть большое доверие. Я поняла, что когда с детьми говорить открыто обо всем, не разделять свою жизнь на то, что можно детям рассказывать и что нельзя, тогда будут гораздо меньше проблем. В одно время я почувствовала, что не имею контакта с сыном — подростковые проблемы, переходный возраст — я глуха к нему, он глух ко мне. Одного вечера я была в таком отчаянии, что сказала ему: «Назар, дай мне папиросу». И мой ребенок, зная, что я не курю, и никогда не курила, села и спросила: «Мама, что случилось?» Вместо того, чтобы я его воспитывала, он начал меня воспитывать, мы будто поменялись местами. И доныне, когда он хочет посмеяться надо мной, говорит: «Ты вспомни, как ты со мной курила на кухне», то есть, как я пальцем левой руки стряхивала пепел из папиросы в правой руке.

А что он должен сделать? Но ничего не должен делать. Когда я посмотрела, как он зашел из балкона в квартиру с мокрыми глазами, ну он же современный молодой мужчина, студент, я испугалась: что? И он сказал: «Я плачу за Матронкой, потому что я представил, как она вешалась на своей косе». И я с ним плакала.

По-видимому, я не ответила на твой вопрос, заговорила его.

Роль «Украины молодой» в «Бульварном романе»

— Какая была реакция ваших родителей на «Бульварный роман» и на «Сладкую Дарусю»? Знали ли они вас такую?

— Выход каждой книжки для них — это огромная радость. Говорит папа: ты такая же рабочая, как я. Мой папа умеет делать все, кроме денег разве что. Понимаешь, мое всю жизнь, в сущности, на глазах родителей, они знают, какая я есть в жизни, потому для них нет этой драмы: ах, Боже мой, она написала «Бульварный роман». У них только маленький страх: вот ты там такие вещи написала, и о Президенте, тебе ли ничего за это не будет? Родители рассудили очень спокойно. А «Дарусю» они тоже драматично восприняли.

— Кстати, Мария Васильевна, вы не знаете, Президент Кучма прочитал «Бульварный роман»?

— А зачем мне это знать? Я не интересовалась. Знаю, что многие чиновники прочитали, и один мужчина высказался так: если бы я не знал стопроцентно, что тебя там не было, то нужно было бы применять какие-то санкции. Потом звонит по телефону мне очень осведомленный человек в этом и говорит: «Ты сделала одну ошибку». Из чего я высчитал, что ты придумала всю историю, потому что там размещение того-то и того-то не так, как у тебя написано, а все остальные совпадают. Слово чести, не вру.

Мне более интересно другое. Когда издатели передавали, что люди звонят по телефону в издательство и интересуются, правда ли, что я удочерила девочку, которая якобы написала этот роман, я думала, что они сами придумали такую историю. А на позапрошлогоднем Форуме издателей во Львове ко мне подошла женщина, отзывала в сторону и говорит: «Вы знаете, я вас прошу, удочерите эту девочку, которая просится». Я на нее смотрю, как на безумную, и спрашиваю: «А почему?». «Но вы знаете, я усыновила мальчика, они сначала только такие досадные, потом дети нам благодарные». Я ей говорю: «Женщина добрая, я придумала, это все мистификация, это моя игра». И если говорить о «Бульварном романе», — это был мой вызов против всего того невкусного, что пишется «об этом», считай о сексе, интимных отношениях, и я сказала: я напишу вкусную вещь. Ты не поверишь, но я почти параллельно писала «Дарусю» и «Бульварный роман». Теперь уже могу объяснить этот феномен с точки зрения психологии: таким образом я возобновлялась, переходила на карнавал. С другой стороны, важнейшее, что было в «Бульварном романе», — это раздел с комментариями. Это был пик акции «Украина без Кучмы», «Восстань, Украина», когда из всех экранов говорили: но господи, Боже мой, мировые лидеры замешены в таком количестве скандалов, что наши вожди просто ангелы в сравнении с ними, ничего не происходит с теми кассетами, пленками, диванами. И я подумала, это должно быть интеллектуальный гротеск, я должен что-то делать. Это был мой вызов.

— Как в «Бульварном романе» появилось упоминание о газете «Украина молода»?

— Я читаю вашу газету, и «Украина молода» меня побуждала написать один раздел «Бульварного роману» — «Любовь в формате ню», о художнике. Когда-то в «Украине молодой» я прочитала информацию, что зимой замерзло столько-то людей от холодов, и среди них есть даже люди известные. И я раскрутила эту статистику, выдумала художника. Но в этом есть и определенный символ, потому что замерзание может быть не только физическое. В культуре, в искусстве замерзания — это когда ты не имеешь возможности самореализоваться, донести свое произведение до читателей.

— В этом плане вы успешная писательница.

— Ой, как я не люблю это слово...

— Однако ничего из написанного вами не лежит в ящике, книжки выдаются, продаются, обсуждаются, номинируются на разные премии.

— Не забудь, что я очень долго не писала, не выходили книжки. У меня была совсем другая жизнь, очень сложная, я писала много чего другого, но не свои книжки. И потом я поняла, что делаю большое преступление относительно того, что мне Бог дал. Я не пропиваю маленький этот свой талант, я его не прогуливаю, но и не реализовываю. И когда села писать, это, знаешь, как из того мира вернуться. «Реанимировала» себя книжкой «Жизни короткое». Теперь писатели ищут издательства, а ко мне издатели приходят и говорят: «Что новенького у тебя есть для печати?» Я понимаю, что Мария Матиос — это уже бренд, и очевидно, он востребован.

Но я буду считать себя успешным тогда, когда смогу сидеть со своим компьютером там, где хочу, и работать. Жизнь складывается так, что я не могу себе позволить это, потому что литературой в Украине при нынешних условиях денег не заработаешь. Если бы работала система распространения книг, уничтоженная в Украине, если бы были преференции украинской книжке, если бы были сниженные налоги, тогда бы это и было возможным. К той поре, пока в моих Розтоках не будет книжного магазина, как раньше, это все красивые разговоры об успешных писателях.

— Каким ветром вас занесло в Киев?

— Я имела 6 поэтических книжек, обо мне много писали, в Черновцах была известным человеком, и не было потребности круто менять жизнь. Однако я почти 8 лет тому назад все начала с нуля. Я не намеревалась покорять Киев. Просто поняла, что мне тесно в Черновцах, и в стихотворениях тесно. Это как в платье, из которого ты вырос, но пытаешься втискаться у нее, хотя и видишь, что она узковата. Я прошла по книжным магазинам и поняла, что неправильно делаю, когда этот голос, который во мне дрожит, не выпускаю на волю, он может задушить меня. Это невозможно объяснить логично, ты это чувствуешь.

— Мне очень импонирует ваш авторский произвол и незаформатизированность, независимость от стереотипов. Сегодняшняя жизнь слишком стереотипна, чтобы рискнуть после «Нации» написать «Фуршет от Марии Матиос». Это хулиганство?

— Много писателей, когда пишут, собственноручно натягивают на себя бронежилет самого цензора. Понимаешь, он думает: о, я напишу, а что об этом скажут соседи, а что об этом подумает моя свекровь, а что на это скажет мой муж, а как я покажусь в таком обществе? Творчество — это вообще произвол. Я знаю, что у меня нет у творчества табу, кроме одного — писать плохо, анемический, железобетонными конструкциями, сроками, а не языком. Я тоже не люблю прогнозируемых писателей, вот он написал эту книжку, и ты уже знаешь, следующая книжка у него будет такая, это все равно, что ежедневно ходить в одной и той же одежде. Кто сказал, что писатель завтра должен быть таким, как вчера?

— В каждом человеке есть столько этажей, закоулков и уровней, что она и сама о них не знает. И посторонний человек может завести тебя в такой амбарчик, о котором ты сам никогда не догадывался. У вас такое было?

— Ну ясно, что было, потому что иначе бы я в этой жизни не знала страсть, не умелая бы об этом написать, не умелая бы ее пригасить или разжечь, я была бы пресной. Если художник не имеет того, которое выводит на орбиту, как ракета космонавта в космос, тогда он дистиллирован, пресен, как лаваш.

— Вы в настоящий момент говорите только о любви?

— Любовь, очевидно, в первую очередь. Потому что наибольшего апогея страсти человек достигает в любви. Но я умею дружить. Не могу сказать, что у меня друзей много, но есть люди, с которыми у нас такая мера доверия установлена, что даже в любви этого невозможно достичь. Потому что любая любовь — это в первую очередь эгоизм, это верх эгоизма, потому что это здесь и уже, и замусорено. В дружбе все уравновешенно, там ум работает. У меня мама и двоюродная сестра — подруги, а по жизни друзе — мужчины. В горах не было детей. Когда мы переехали в село, я дружила и пасла коров с соседскими мальчиками. И в школе у меня подруг не было. По-видимому, я не умею с женщинами дружить. Может, хватает дружбы с сестрой, вот я дружу со своими невестками — женами моих братьев. По-видимому, я бы была красивым товарищем, потому что я никому не сделала бы ничего злого, но меня жизнь как-то отвернула от дружбы с женщинами.

Например, всегда говорю, что читаю своих коллег-писательниц. В настоящий момент в украинской литературе женщины дают фору мужчинам только потому, что они работящие и у них все в порядке с головой. Пока ребята на диване рассказывают, какая жизнь плохая, женщины, наварив борщу, садятся писать.

— Работа на государственных службах как-то не вяжется с вашим образом, и тем не меньше, вы нормально чувствуете себя в официальных кабинетах.

— Я очень много работала журналистом, мы коллеги. Восемь лет проработала на большом заводе. Черновицкий машиностроительный завод научил меня жизни, как ни научил университет, я была там редактором газеты, немножко руководила Союзом писателей в Черновцах. Тогда, когда можно было сидеть на творческой работе, я была на творческой работе, то есть я действительно зарабатывала на жизнь своим словом.

— Вы как рыба в воде чувствуете себя в киевских властных хитросплетениях, знаете все о политической кухне, закулисных интригах.

— Просто очень многие мои знакомые, друзья находятся на верхних ступенях власти, и я проникаюсь их судьбой, их моральными травмами или, напротив, победами. Я очень контактный и коммуникабельный человек, за 8 лет жизни в Киеве я приобрела много прочных знакомств. Еще в Черновцах я спрашивала своего мужчину: а это кто выступает в новостях, и он хватался за голову: да ты что, никому не говори, это же наш Премьер-министр. Я понятия не имела, что в политике есть какая-то геополитика и т.и. ... Жизнь да и жизнь. Если бы мне кто-то сказал, что я когда-либо буду понимать всю политическую шахматницу и правила игры, я бы никогда не поверила. Это мне наказание за то, что я ею не интересовалась. Но было бы лучше, если бы я не знала, как все делается за кулисами, у меня оставались бы иллюзии, больше идеалистичной веры.

Из моего окна была видно всю революцию, сколько мы детей согрели в нашем кабинете, сколько горячих бутербродов сделало в микроволновой печи и отнесло. И ежедневно минимум три часа я была там, как говорила Ахматова, «где мой народ». Подъем был невероятен, это, по-видимому, в первый раз народ «подправил» своего гения Шевченко, который говорил, что «на всех языках все молчит, — от Молдовы к финке», а народ наконец заговорил, на всех языках. Если моя тетя, которой 76 лет, и моя мама, которой будет 65, новый год встречали на Площади, это представить невозможно. Мы стояли в самом эпицентре перед трибуной, я был молящимся только, чтобы их не травмировали, и моя мама, которая и каплю не пьет спиртного, пила на Площади шампанское. Это было чудо из чудес. После Площади пришли домой, и тетя сказала: «А теперь садимся за стол». То есть эта пружина лжи, фальши, несправедливости так была сжата, что выстрелила аж на Печерские горбы из моих буковинских Розтоков, как пробка из бутылки.

Как Медведчук из Матиос блат заводил...

— Почему украинские писатели не являются публичными, популярными в обществе людьми?

— Я хочу, чтобы обо мне говорили как о писателе, о моих книжках, а не о моем эпатаже или «выходках». А этот бульварный подход, желтопрессовый, я ли в короткой юбке или в длинной, очень раздражает. В настоящий момент на мне блуза от Ferre, завтра будет что-то другое, а какое это имеет отношение к моей «Дарусе»? Это невзирая на то, что я знаю, что в нашей жизни значат пиарные технологии, я сама этим занималась. Вот тебе пример, что ничего технологии не решают — выборы, политика, там уже супертехнологии зашкаливали, но оно все было привнесено, чужое. В 1999 году я впритык занималась политтехнологиями, но там был заложен позитивный заряд, а во-вторых, пусть это звучит смешно, это было на национальной почве. Если мы в настоящий момент захотим, чтобы вся Украина писала хокку или танка, будет то же, что после Павловского на выборах.

— А если в настоящий момент политик захочет купить ваше умение?

— Хотели. Мне хватило однажды, того опыта станет на всю жизнь, чтобы осмысливать события, свидетелем которых я была или в которых принимала участие. А дальше уже можно додумывать. Свою гражданскую миссию я выполнила на Площади — носила есть, обогревала людей. Я не ткнулась ни на один канал, хотя мне предлагали. Увидев этот конвейер, подумала, что пусть выговорятся те, кто считает нужным, а меня одну добавьте там на Площади. Мой ребенок 6 ночей переночевала в охране Октябрьского дворца.

— Я читала, что вы несколько вещей в жизни напророчило себе в текстах. А то, что вы потеряли голос на презентации «Даруси», — это тоже пророчество?

— Нет, это давняя моя история. Просто вечером я ложусь спать, а утром встаю без голоса, и никогда неизвестно, когда он появится. То есть я живу под мечом Дамокла, когда-то голосу не было 2 месяца. Может, потому я в жизни хочу выговориться, потому что думаю, а вдруг никогда больше не заговорю. У меня одна такая страшная вещь, где я написала о том, будто я уже умерла и что потому происходит. Когда писала, я не знала ни о каком Моуди и ни о ком я не знала в тех своих Розтоках, но я бы не советовала так делать никому. Потому что слово — оно, правда, материальное и оно бьет бумерангом. Нельзя очень далеко заходить в своих фантазиях относительно себя самого, лучше выдумывать. Я думаю, это что-то мистическое, чего мы не можем объяснить. Может, потому что я суеверна. Я знаю, что если я вышла за двери и вернулась, нужно посмотреть в зеркало, еще какие-то приметы у меня есть.

— А в творчестве?

— Я никогда не говорю заранее, о чем пишу. Один раз сказала, что будет книжка в прошлом году, я знала, что этого делать не нужно, и сделала, и оно меня наказало. У меня только дома знают, над чем я работаю.

— А вы не ведете дневник?

— Нет, Господь с тобой. У меня хорошая память, а затем я читаю много дневников, и мне выдается, что они написаны с оглядкой на будущего читателя. Жаль, что из-за удобств современности никто письма не пишет, только телефонные звонки, эсемески, электронная почта. Я думаю, а как же об этом времени, об этих людях через сто лет будут вспоминать — что писали в интернете — побасенки или правду? А кто докопается к сущности нашей? Думаю, ко мне, к моей сущности можно пробраться только с помощью книжки.

— Вы пишете традиционные письма?

— Уже нет. Раньше писала. Если бы архив нужно было составлять, у меня очень много писем, переписка с известными людьми, ну, понятное дело, с писателями, давняя молодая переписка. Много интересного, романтичного, идеалистичного, это не любовные письма. Очень жалею, что в настоящий момент такого нет.

— А эесемесками общаетесь?

— Да, конечно. В день презентации «Даруси» в Украинском доме пришла мне эсемеска: «Сегодня в честь твоей Даруси Медведчук назвал свою дочку Дарусею. Знает, с кем на будущее нужно держать блат».

Валентина КЛИМЕНКО

Поделитесь в соцсетях:

Оставьте комментарий! (комментарий появится после модерации)

Не регистрировать

Премодерация - комментарии проходят проверку.

Укажите email и пароль.
(Если Вы хотите зарегистрироваться Вам нужно будет подтвердить еmail.)



(обязательно)