Новости культуры и искусства

Кремень — тоже Сизиф

Рубрика: Литература
Метки: | |
Среда, 22 декабря 2010 г.
Просмотров: 1454

Шевченковский лауреат о своей закарпатско-николаевской одиссее. Дмитрию Креминю судилась неожиданная судьба. Родившись в горном Закарпатье, он стал певцом украинского Причерноморья. Наложение таких разных стихий в одной биографии дало мощный творческий взрыв, неподобный на ни один другой. Кремень создал свою собственную поэтическую страну — Ольвию, а его поэзию называют не иначе, как историософией.

Разговор с шевченковским лауреатом продолжался вокруг таких двух абсолютно разных регионов, как Закарпатье и Николаевщина, каждый из которых считает Креминя своим демиургом.

— Господин Дмитрий, поэтому откуда происходят Кремини?

— Мои родители, хвалить Бога, живут в селе Сухая на Иршавщине. Отец еще ходит по горам, ведет хозяйство, а ему уже пошел 77-й. Мамка пережила ампутацию обеих ног /диабет/, но не показалась боли, плела и вышивала дома до самой смерти.

В нашей семье всегда был культ труда. Из высоты своего уже зрелого возраста я вижу большую мудрость своих родителей, которые не пустили детей в заработные странствия. А это было непросто, потому что нужно было на что-то жить. Мои родители и сами тянулись к образованию. Уже не очень молодыми закончили заочно школу и получили аттестаты о среднем образовании. Мои деды, еще как были детьми, в подолах домотканых сорочек носили ринь и камни на сооружение сельской церкви и школы. Что, кроме большого почета и хорошей памяти, могу иметь в сердце к своему роду, своему народу? Было все — корчмы и пьяное свадебная поножовщина, драки и попойка, и работали они всегда тяжело и ревностно.

— Вы первым из семьи закончили университет?

— Да. И как мне не склонять все еще не седую, но уже не молодую голову перед моими профессорами, доцентами, преподавателями? А как забыть ректора Дмитрия Чепура, который защитил меня перед всесильными «органами», не дал выгнать студента-поэта из университета?

Жизнь человеческая, а тем более — жизнь художника, все на трагических изломах. Амбициозность нашего поколения была невероятна: мы жилы в ауре славы «шестидесятников» и очень тонко и болезненно переживали исчезающую эпоху свободы, которая будто только что мелькнула за углом улице.

— А когда вы почувствовали первые дыхания другого времени?

— В восьмом классе меня замечает знаменитый Иван Чендей. В Москве выходит уже третье /!/ издание его роману «Птицы оставляют гнезда», а в Украине начинается угрожающий гул вокруг его книжки «Мартовский снег». Выходит и знаковая поэма Петра Скунца «На границе эпох». А круг интерната наши танки идут на «их» Прагу. В среднем снимается фильм «Ватерлоо». В Ужгороде появляются иностранцы. Я сам — сопляком интернатовским! — вижу мировое кино-светило Рода Стайгера. Он сыграл роль Наполеона и играл в большой теннис на ужгородском стадионе.

— А когда у вас начались проблемы из КГБ?

— В Москве я передал «секретно» от всех листа Ивана Чендея его переводчице. Кажется, это была Емма Хайкина. На то время в глубокой опале был не только Иван Чендей. «Зарубили» поэму Петра Скунца «Распятие». Уничтожили тираж книги Феликса Кривина «Подражание театру». Аресты интеллигенции, изгнания из страны писателей шли превентивно. Тогда все знали, что «органы» работают открыто. Сексотов было втрое больше, чем самого населения. (Ну, как же при социализме — без перевыполнения плана?). И все наши сидения поэтически художнической богемой по ресторанам были на глазах — немигающих глазах кобры! — самых интеллигентных офицеров спецслужб. Но все знали: за этой маской всесильных кэгэбистов — пропитался кровью, страхом и мочой мордовские и якутские лагеря. Да и в самом крае тюрем хватало. Однако в империи была строгость сфинкса и ласковость удава: кого ей было бояться? Дмитрика с его стихотворствами в стиле «модерн» или американцев, которые высадились на Луне? Тогда не было потребности «отрезка головы» (как элегантно высказался один из генпрокуроров все еще якобы независимой Украины о гибели Георгия Гонгадзе) лишать кого-то жизнь: сам бы принес ее отрезанной. Сидели же на «чамайданах» и маршалы, даже Жуков. Но семидесятые годы были не совсем уже людоедскими. И система тогда с талантами игралась. С нами заигрывали, как во времена империи Римской или Русской.

— А в чем проявлялась ваша «антисоветскость»?

— Поэты — всегда изгнанники, ссыльные, но — не зас...анцы. Как писал шельмующий за Сталина Михаил Зощенко: «Перепуганный писатель — это уже потеря квалификации».

Все было. Студенческая «вольница», поездки к Львову с Михаилом Чендеем, знакомство с Григорием Чубаем и Николаем Рябчуком, Олегом Лишегой и Виктором Морозовым, ВИА «Арника» и самовыданным альманахом «Ларь», молодым композитором Владимиром Ивасюком и молодым художником Романом Безпалковым. И мы с Деонизием-Николаем Матолой занялись самиздатом. Я перепечатывал на машинке наши поэзии, поэмы, симфонии, художественно их оформлял. Все это было художественно мило, но тягло на криминальную статью. Николай редко бывал в комнате общежития, которую нам с ним дали: чаще спал у Светланы, первой жены. А я принимал своих богинь и муз и рисовал сюрреалистические картины уже не акварелью, а гуашью. Тогда я уже дружил с большими художниками Ференцом Семаном, Павлом Бедзиром. В конечном итоге, вся ужгородская художественная богема тех времен меня знала.

Сначала у меня конфисковали и передали в КГБ мои картины «сюр». Это дело «инициировало» факультетское начальство. Когда я вернулся после военных лагерей из Володимира-Волынского, комендант общежития, очень милая женщина, с сочувствием посмотрела на меня и вручила... копию протокола обыска, осуществленного за всеми правилами Управления КГБ в Закарпатской области. Так что пятый курс для меня был, говоря словами рыцарей СМЕРШу, «моментом истины».

Все было: прорабатывание, демонстративные суды чести на литстудии, исключение из комсомола... и включение в комсомол. Ведь после этого меня просто бы выгнали с «волчьим билетом». Но первый секретарь обкома ЛКСМУ Михаил Куцкир, который знал всех литстудийцев, защитил меня от усердных факультетских начальников. Все то есть в укромных спецместах. Думаю, чекисты работали профессионально. Так что и из моего дела будет видно, кто был кто, а кто был «ху», как высказался один президент.

— И после этого случилось ваша высылка на Николаевщину?

— Как бы то ни было, а переезд у смт Котелка Николаевской области был для меня судьбоносным. В Николаеве, закрытом городе, порядки были суровы, но именно там первый секретарь обкома Васляев наложил табу на шельмование роману Гончара «Собор». И именно при этом мужчине в Николаеве были основанные организации Союза художников (1970) и писателей (1974). Я прожил в Казанце четыре года. Там же стал автором первой книжки «Майская арка» с предисловием Виталия Коротича и членом Союза писателей СССР, прославился в Москве на взлете молодых писателей Союзу. Если бы я был «под глазом» и обо мне не раздавались бы одобрительные слова классиков в Киеве и Москве, я мог бы загреметь в Новоданиливскую колонию поблизости Котелки: там немало пересидело диссидентов.

— Что вам дало жизнь в Казанце?

— Я открыл себе целый степной материк. Это родина Павла Глазового, родина народной комедии Леонида Юхвида «Свадьба в Зорянке». Но это только литература. А народ оказался ужасно доброжелательным. Тем более — море вчерашних студентов, которые здесь же, как и я, становились врачами, учителями.

Я же был двадцатилетним парнем, элегантным и красивым. А что детей в школе любил и никогда не давал обижать нервным коллегам, то и дети меня любили. А значит, полюбили и ненавистный им к тому укрязык и укрлитературу, которую я преподавал. Во всяком случае, недавний мой юбилейный вечер прошел не только в Николаеве и Киеве, но и в Казанце. Чтобы тебя помнили, чтобы тебя любили в народе и в такие времена, как наши, - для этого и самому нужно быть человеком.

— А почему именно Котелка?

— Котелку я выбирал вместе с Василием Басарабом. В издательстве «Карпаты», в кабинете-келье редакторов художественной литературы, мы листали энциклопедию с картой Украины и картой Николаевской области УССР. Как по карте, то из Котелки к Черному морю (а там пляж, думал я, девушки) были едва 2 миллиметра. «Не так и далеко до моря, - вздыхал Василий Стефанович. — Продержишься?» Я обещал.

В Казанце я прожил четыре года, так и не увидев ни разу море. Даже воду покупал: 10 рублей за машину приличной питьевой воды, потому что в самой Казанце вода соленая. Но именно здесь я встретил свою любовь, наибольшую любовь моей жизни и музу моей судьбы. Здесь у нас родился сынок, и мы назвали его Тарасиком.

— То есть вы ни за чем не жалеете?

— В этом и заключается писательский путь: нужно представлять Сизифа счастливым, как подметил Альбер Камю. Кремень тоже Сизиф: катит свой камень. Оглядываясь из вершины лет в низменность прожитого и пережитого, я вижу: там уже ничего не изменишь. И я не отрекаюсь от прошлого. Тяжело телу без головы, а голове без тела, как это гениально написано в «Слове о полку Игореве». И если просуммировать прошлое, то поэт Дмитрий Кремень родился на Николаевщине. Моя терновая дорога стала звездной. Я это чувствую.

— А как же Закарпатье?

— У меня теперь такая мысль, что я на этой земле отдаю долги тем, кто на Серебряной Земле посеял зерна украинства. Чехословацкие власти за избыточное украинство выслали из Ужгорода Спиридона Черкасенко, который, кстати, родился неподалеку Котелки. Знают ли закарпатцы, где могила николаевца Николая Аркаса, который учредил в Ужгороде и Хусти украинский театр? А могила его жены-актрисы «Новой сцены»? Мне более легко быть украинским поэтом среди россиян Николаева, чем посреди русинов и русотяпов из числа моих земляков. Украинофил украинца возможен лишь в нашем богоспасенном государстве.

— В чем вы видите причины?

— Объяснением, но не оправданием является гора, кровавая, невольничья наша история. Ее нужно помнить, но не опускаться к состоянию вечно битого, побежденного и заклейменного навсегда этноса. Нужно воскрешать героические страницы украинской нации, а не лишь праздновать победы над нами.

Величие нации — не в проигранном времени, а во времени выигранному. Выигранному — от смерти, забвения, пороха и тлена. Предавать и пятиться назад нам уже не по плечу: в четвертый раз Украина не поднимется. Тем более круг вечного «третьего Рима» она не станет четвертой.

Украина — страна большого будущего за духовным потенциалом нации. Но большие государства за 13 лет делаются разве такие, как вот третий «рейх», а культурное государство так быстро не появится. Я уповаю на Бога и сам украинский народ.

— Чувствуете ли свою популярность?

— Популярность — госпожа коварная. «Пиар» возносит артистов эстрады на недосягаемую для писателей высоту, но так же и повергает их в небытие. Писательский труд у нас незаметен.

Украина действительно не Россия, где идеология была и является несущей конструкцией общества. Россия заставила себя стать третьим Римом и заговорить о себе как об империи. А разбитая на части, вечно разделенная между соседями Украина и теперь все еще выторговывает в сильных мира этого даже право называться Украиной. Но я думаю, как наркострана Колумбия дала мировые Маркеса, так и наша Украина еще даст мировые хотя бы нобелевского лауреата. Украинская поэзия — поэзия мирового уровня, и именно в ней когда-то будет у нас нобелиант. Относительно популярности, то редактор николаевской газеты рассказывал, что в США у него расспрашивали обо мне. Почему Шевченковскую премию присудили писателю из неизвестного Николаева, а не из Америки? Мол, раз Дмитрий Кремень в тюрьме не сидел — значит, слуга режима. Так было во все времена: чужая слава задевает всех.

За стихотворение из книжки «Элегия троянского вина» меня судили (спасибо землякам) два местных суда Николаева и областной Апелляционный суд. Все оправдали. Но иск на меня из Закарпатья от виртуального прототипа из родного села лежит в Верховном Суде Украины доныне.

— Чем бы вы завершили наш разговор?

— Я люблю Закарпатье — мою покинутую, проклятую, милую отчизну. Но я не хотел бы быть похороненным в Карпатах, зная, что здесь и живым земле мало.

Я думаю вернуться на Закарпатье своими книгами и горстью праха из колумбария. Пусть развеют мой прах над вершком, который засадил садом мой отец. (Это лирическое отступление). В реальности мне найдут, я думаю, какой-то сектор в Николаеве.

Но еще рано загадывать. Жить нужно долго или коротко. А Бог уже сам решит и шепнет на ухо: «Собирайся, сынку... Пора...» .

Александр ГАВРОШ

Поделитесь в соцсетях:

Оставьте комментарий! (комментарий появится после модерации)

Не регистрировать

Премодерация - комментарии проходят проверку.

Укажите email и пароль.
(Если Вы хотите зарегистрироваться Вам нужно будет подтвердить еmail.)



(обязательно)