Новости культуры и искусства

Наша речь заражена словцом - как бы

Рубрика: Человек и общество -> Литература
Метки:
Среда, 19 января 2011 г.
Просмотров: 871

«Испокон веков было Слово, и с Богом было Слово, и Слово было Бог» (Еванг. от Ивана). Слово как бы — по одной из версий — уродливые существа, порождения страха и тщеславия появилось в словарном запасе недавно. Средневековые книгописцы собственных имен не проставляли, потому что слово было разное: Божья благодать, разлитая как воздух, длительна и в требниках, и в voice populus, и в народной песне. Впоследствии появилось авторское слово — как факт утверждения личности. Почти до конца ХХ возраста авторским словом значится присутствие человека на земле, ее возможность и одиночество, его успехи и неудачи, воля и грусть. «Я есть, я здесь, я так говорю», — конфигурация вещей и понятий выплывает из моего органического здесь бытия. Все, что делается, делается так и из-за меня. Какой груз, когда вдуматься!

На исходе ХХ ст. в люмпенизовавшем пространстве уже мало чем русского языка рождается словцо «какбы». Пишется, как слышится, одним залпом, союз не союз, часть не часть — клин между личностью и писаным / высказанным ею словом. «Я как бы учусь», «ты как бы работаешь», «он как бы сочувствует», «она как бы заботится», «оно как бы легально», «мы как бы собрались», «вы как бы гордые», а «они какби руководят». Я его не перевожу, потому что оно идиоматическое, непереводимое.

Рожденная, как шутка, на развалинах ортодоксальных идеологий, эта мислеформа от начала заключала в себе весьма серьезный смысл, а именно: публичное отречение от сказанного дальше. Отречение, отстранение, дистанционирование, составление из себя всевозможной ответственности за мысли и суждения, выраженные после соединительной части «как бы». Применяй эту форму и имей святой покой, так как кто тебя теперь спросит в сущности, когда она как бы? «Wez pan sobie zone z prosta: duza scescia, male kosta», — как советовал персонаж Станислава Виспянского!

На исходе ХХ ст. какбы начало множиться, шириться, расползаться по всей мало-русско-языковой площади миллионами и миллиардами червяков-вирусов, выедая вещателя из слова и слово из вещателя даже в других языках. Теперь землей ходят миллионные табуны не людских слов и немые, бессловесные тени, вроде бы туманы разных лет, которые никогда не сойдутся и никому ничего не поведают, потому что они в действительности могут сказать как бы?! «Я как бы вас люблю», «Ты есть народ, которого какби сила», «Вставай, кто сердцем как бы кудрявый», «Колебалось флейтами там, где какби зашло»...

Это началось давно. Гертруда Стайн говорила, что во времена Гомера и Чесера, когда язык еще был молод, «поэт мог назвать вещь, и она действительно была там. Но когда ее подавила память, вещь потеряла свою идентичность, и поэт хочет ее найти». Да, при жизни Гертруды Стайн поэт еще стремится найти идентичность вещей в подлинности собственного языка! В настоящее время такое стремление признается смешным, а сама проблема какбы переведена в ранг схоластических.

В конце концов, не могут, то и не могут, не годные быть в слове (а не при слове), пусть и не будут, пусть идут себе с миром в другие знаковые системы, Бог не выдаст, свинья не съест. История знает множество примеров честных отступлений и установленных отречений. «Secedo — я иду», говорили плебеи, которые в отстаивании собственных прав в 494 г. к н.е демонстративно отреклись от римской общины. Эти плебеи были последовательными, потому что, имея обиду на Рим, они оставили этот Рим, отреклись от него защиты и славы.

Не такие плебеи современны: они не отрекутся ни от одной выгоды и славы, никуда не пойдут, они все загадят своим как бы, растиражируют свои слова, за которые никто не отвечает (так как это как бы слова), а сами останутся здесь же, как бы в кругу литературы, как бы оценивая эффект собственных как бы выступлений: а ну как кому-то как бы удастся присмотреть в их как бы забавах что-то как бы существенное, такое, о чем они и мысли не имели?! Вот будет как бы штука какебенная!

Почему я говорю об этом? Разве не могут между автором и его вербальным воплощениям возникать референтные связки? Не только могут, но и неминуемо возникают! Но когда? На этапе сырца, лабораторной работы, когда литературного продукта как такого еще нет, когда автор еще к ничему не пришел, когда его творческие интенции еще не вылились в завершенные структуры образных значений, когда еще все топкое: возвращай, как хочешь. Но, чтобы вот такое — и на люди?! Подобная манера выносить на люди сырец, с хихиканьем, отрекаясь от ответственности за результат, есть морально эстетичным сбоем на уровне тонких структур.

Повторюсь: манера, а не прием, потому что как один из приемов автотематизма этот «клин» (дистанционирование от собственного текста) является издавна известным и сам по себе полностью нейтральным. Но как манера, это — какая-то новая культура, выведенная из снобизма и возвышенная в ранг рафинируемости: ты ищи, читателю, ищи, там хватит! А что я, автор, тебе ничего существенного так и не сказал, так и поймать меня не на чем, а каждая попытка как бы оценить мой текст твоим, читателю, как бы умом, она изменяет твоей, читатель, как бы наивность. Потому что истинный талант он как бы всегда как именно низко кабельный!

Боязнь правд, страх суждений, зуд само возвеличивания: только так можно расценить добровольный отказ автора быть идентичным собственному слову. Какая природа этого комплекса в наши свободные времена? Мне кажется, что мы имеем дело с новейшей самоцензурой. Потому что когда но и ли культурная парадигма превращается в идеологию, — а именно так выпадает говорить о парадигмальном отречении от суждений, оценок и существенных утверждений, — то эта идеология неминуемо порождает своего охранника и контролера. Когда «я» признает и будет постулировать тотальную релятивность правд, «культуру как бы», то тем самым дано «я» перебирает на себя ответственность за «чистоту» постулированной релятивности. Отсюда — позорная, но постоянно утверждаемая непричастность автора к тексту, который будто начинает жить собственной жизнью, которой он в постулированной полноте наделен быть не может!

Так зарождается «цензор в себе»: «Он там живет. Дремучий, без бритья. Он там сидит, как чертик в трубе, и тихо изымает вам совесть. Изнутри, понемногу, не за раз. Все поснимает, где какая икона. И незаметно вынет вас — из вас...» Знаем, как возмутилась Лина Костенко по поводу лозунга «Украина встает из коленей», потому что Украина как космос и как логос никогда не стояла на коленях! Потому что каждый лично отвечает за скрепленное словом состояние мира! Потому что бесчестно не отвечать за содержание того, что ты провозглашаешь.

Лина Костенко отвечает. Явления и вещи в мире Лины Костенко есть точно там и так, где и как они называются. Именно из позиции ее письма, где нет места отчуждению слова от автора на расстояние разочарования или пренебрежения, обнажается дешевая суть позерства, которое культивируется в настоящее время и в жизни, и в литературе. Поэтому я и говорю о «культуре как бы» с таким натиском. Автор не может быть ни мудрее, ни точнее собственного слова, пусть даже он завернется в семь свитков самоиронии.

Что такое совершенство? Неужели это — истинность, нестерпимая для как бы интеллектуала? Ведь именно из-за боязни показаться смешным в глазах как бы-бомонду как бы-автор культивирует «цензора в себе» и ничего не утверждает, ничего не будет постулировать, ничего не называет, так как кто его знает, как оно в действительности! Горемычный, он так и не понял, что настоящий талант даже ошибается в совершенстве, потому что совершенство и безошибочность — не из одного ряда, это даже не синонимы! Совершенство — «это полнота, нераздельная внутри себя представленная здесь и теперь» (М.Мамардашвили). О какой полноте, о какой представлении может идти речь, когда между личностью и словом врезается как бы, — этот интеллектуальный клин их умышленной разрозненности? «Вон видишь, кто сидит в том саду? Неужели я с ним разговор заведу? Неужели я съем то яблоко-гибрид, что даже дух его мне поднадоел?!». Нет, не очень: в том и счастье, что выбор есть всегда: на то человеку и подаренная Богом свобода! Кому — как бы, а кому — акварели «в глубокой памяти Днепра».

О, не ищи горького меда славы!

Тот мед недобрый

от кусающихся пчел.

Ищи сказать бледными

устами

Хоть несколько людям необходимых слов.

Лина Костенко.

Владимир МОРЕНЕЦЬ, профессор

доктор филологических наук.

Поделитесь в соцсетях:

Оставьте комментарий! (комментарий появится после модерации)

Не регистрировать

Премодерация - комментарии проходят проверку.

Укажите email и пароль.
(Если Вы хотите зарегистрироваться Вам нужно будет подтвердить еmail.)



(обязательно)