Новости культуры и искусства

«Считаю себя хлеборобом, который выращивает хлеб духовный...»

Рубрика: Музыка
Метки: |
Суббота, 12 января 2013 г.
Просмотров: 1990

К личному знакомству с Пашкевичем — а такая возможность представилась в Чернигове где-то в 1991 году — я представлял себе Анатолия Максимовича обремененным славой и покрытым сединой немолодым человеком.

К счастью, ошибся — Максимовичу, как я его называл, было только немного по пятидесяти и к суетной славе он был безразличным.

...Последняя наша встреча тоже состоялась в Чернигове. Не помню все ее детали, но на прощание Анатолий Максимович традиционно пожелал мне: «Будь здоровый, чорнобров!». Ему, к сожалению, недоставало внимания к своему здоровью...

В 1998 году, накануне 60-летнего юбилею, Анатолий Максимович из своей однокомнатной квартиры на улице Киевской в Чернигове позвонил по телефону в родную Барановку на Житомирщину прежней учительнице Марии Семеновне Прокопчук. «Толик! Боже мой, это тебе шестьдесят лет, а мне уже семьдесят пять!» — на том конце воскликнула растроганная вниманием женщина. Положив трубку, юбиляр вернулся ко мне: «Можешь ли поверить? После семи классов в моем свидетельстве стояла лишь одна четверка. Из ее предмета — географии. Все другие — нет, не пятерки! — тройки...»

Свои «университеты» Пашкевич проходив по большей части с баяном в руках и с песней в сердце. Как-то, пересматривая архив композитора, натолкнулся на остатки рассыпанного годами, пожелтевшей бумажки. Составив его вместе, прочитал приказ, датированный еще 1959 годом: «За большую организационную работу, активное участие в художественной самодеятельности и достигнутые в обзоре успехи — награждаю юбилейной медалью «25 течение Северного флота» товарища старшину первой статьи Пашкевича А. М. командующий флотом адмирал Чабаненко». Это было в Североморску, на Баренцевом море, где служил будущий композитор...

Во второй половине 60-х годов в нашу жизнь вошли, нет, ворвались своей непревзойденной популярностью песни «Степью, степью» (на стихотворении Николая Негоды), позже — «Мамина вишня» (в соавторстве с Дмитрием Луценко), «Сыну» (из поэзий Василия Симоненко), «Дом моя, белый дом». Есть свидетельство, что за количеством заказов названные произведения не имеют себе ровных за всю историю Украинского радио. Да и доныне — прислушивайтесь только — они не оставляют эфир, очаровывая своей мелодичностью, задушевностью, мягким лиризмом. И щемящей грустью.

Вспоминает Анатолий Пашкевич (записи 1996—1999 лет):

— Мне кажется, что Черкасский хор тогда был единственным таким коллективом в Украине. Это была эпоха Черкасского хора. Своим репертуаром и манерой звучания он стал каким-то очень родным и близким всему народу. О чем бы мы не пели — каждый угадывал что-то свое, душевное, сокровенное, возвращался в детство, к родительскому дому, к своей земле...

Когда мы с Николаем Негодой написали «Степью, степью», тогда подобных произведений просто не было. Песня, да еще и украинским языком, без преувеличения, вызывала потрясение. Помню, во время концертов хор, бывало, останавливался, потому что голосники у исполнителей спазмировало от взволнованной реакции залу... Не к эмоциям было лишь некоторым чиновникам от власти. Вызывали нас с Николаем Негодой в обком партии и вдруг, ни село, ни упало, вопрос: «Что это за песня такая незаконченная какая-то у вас вышла, ее нужно как-то по-другому сделать и вообще, о какой матери идет речь, ведь у России тоже есть матери? Мы — интернационалисты!» Я ответил — у нас одна мать, и если песня написана украинским языком, то, конечно, о ком язык... Представляете всю нелепость претензий? Вы не поверите, но и мои друзья сначала сомневались в успехе произведения. Даже когда уже несколько раз песня прозвучала в эфире, Николай Негода заметил мне: «Толику, ну что ты написал? Если бы это была такая песня, чтобы ее люди пели на улице, за столом, а так ее можно выполнять лишь на сцене с Черкасским хором...» А Славко Грабовский (черкасский скульптор. — Авт.) был еще более категорическим: «Она мне вовсе не нравится!». Но время расставило все на свои места. Впоследствии Николай с высокой трибуны заявил: «Я счастлив, что встретил такого талантливого композитора, как Анатолий Пашкевич!». В 1967 году песня зазвучала, и сразу была признана народом.

Рассказывают, что в то время, когда на композитора пытались жать чиновники, песню «Степью, степью» ввели к учебным программам в школах... Западной Германии. А когда в августе 1968-го во взбудораженную Прагу вошли советские войска для наведения там социалистического порядка, этот произведение-реквием тяжелой тоской раздавался из уличных громкоговорителей, напоминая непрошеным гостям о слезах матерей, которые вечно ожидают своих сыновей...

Много песен с полным или частичным авторством Анатолия Пашкевича и до этого времени приписывают народу. На эту тему мы тоже часто говорили с художником...

— Если мои произведения временами путают с народными, значит, работаю не напрасно, — говорил Пашкевич. — Еще из Черкасс пошла разлого такая песня, как «Летела кукушка» — здесь и музыка моя, и текст. И если где-то на телестудии или по радио объявляют ее народной, я не обижаюсь. Или возьмите «Ой я имею черные брови» — здесь слова действительно народ придумал, а музыка моя. Некоторые из песен, что их поют хоры, тоже объявляют, как народные. «Ой, ты, ноченька» давно вошла к репертуару «Кобзы», и они ее представляли как записанную на Закарпатье. То же могу сказать о песнях «Ой не плавай, лебедушку», «Сама себе девушка удивилась», «Ой летела пава», «Ой, журавко, журавко». Недавно вот такое: сели мы с ветеранами черкасского коллектива (а они у меня и в Чернигове поют) и начали вспоминать. Говорят: «Вы, Максимовичу, по-видимому, каждый район, каждое село знаете на Черкащине». А оно и действительно: я обходил пешком, объездил на мотоцикле весь Черкасский край — записывал песни, искал репертуар, делал обработки произведений. Например, в селе Лозоватка Шполянского району была такая Олейник Мария. Из ее голоса я записал несколько песен. «Ой, вербо, вербо» в моей обработке и поныне звучит в Черкасском хоре...

Анатолий Пашкевич — о своем творческом побратиме, поете-песеннике Дмитрия Луценко:

— Дмитрий Омельянович Луценко — то вообще был очень порядочный и честный человек. Настолько тонко он чувствовал слово — очень естественно и органично он его ласкал и шлифовал. И никогда не обижался. Была у нас действительно психологическая творческая совместимость. Такой совместимости порой не хватает не только в работе, но и в личной жизни, в особенности если Мужчина Овен а женщина Телец совместимость проявляется, гораздо лучше чем с другим знаком, но все же возникает много вопросов и проблем. Но это я начал о гороскопах, а сейчас вернусь к реалиям жизни.

Если у меня что-то не выходит — он поможет, подправит меня. А бывало и наоборот. Мы всегда друг друга редактировали, а не прибегали к чьей-то посторонней помощи. Ездил некоторое время ко мне в Черкассы, в Луцк. Митя Луценко говорил, что рифма должна точной быть. «Прекрасное украинское слово, - говорил, — но оно должно быть на своем месте». По телефону читает мне стихотворения, выбрасывает что-то, редактирует. Бывало, что буквально новую песню еще раз и еще раз переделываем, корректируем, партитуру готовим. Очень интересным, лирическим человеком был Дмитрий Омельянович. Песенника такого не было и вряд ли будет.

Вспоминает Тамара Ивановна Луценко, вдова поета-песенника: «Интересную историю имеет песня «Дом моя, белый дом», который был в репертуаре Раисы Кириченко. Однажды ехали, Дмитрий Омельянович с Анатолием Пашкевичем из Черкасс в село на концерт автобусом. Пашкевич, взяв баян, почав музицировать что-то под настроение. Дмитрий Омельянович спрашивает у него: «Что ты хочешь сказать этой импровизацией?» — «А то, что перед глазами стоит дом, белый, с искривленными грустными окошками», — отвечает тот. Улыбнулся поэт, задумался. Следующую после концерта ночь не спал, а утром перед ним уже лежало новое стихотворение. Пашкевич положил его на музыку, и вышла замечательная, мягкая песня.

Анатолий Пашкевич о поэзии Василия Симоненко:

— Когда я познакомился из Василевой поэзией, в частности со стихотворением «Лебеди материнства», — сразу как-то понял, что очень легко его произведения могут лечь на музыку. Помню, ехал я к Киеву по Днепру «Ракетой» и просто около борта теплохода стоял. Смотрел на поэтический текст и сам о себе что-то напевал, мелодию какую-то подбирал, но нотной бумаги у меня не было под рукой, чтобы записать... Когда приехал в Киев, зашел в Дмитрия Омельяновича Луценко, сел за инструмент и начал наигрывать. Он как-то сразу обратил внимание: «Что это за мелодия?» — «Вот, — говорю, — Симоненко стихотворения. Хочу написать песню». Он послушал-послушал и говорит: «Красивая песня будет!»

Из автобиографичной новеллы Анатолия Пашкевича «Черниговские звоны»:

«...Вот опять попал в больницу... Одного вечера сижу на лестничной площадке и распеваю на голоса финал. Вижу, поднимается по ступеням еще один «куряка». Присел около меня и спрашивает:

— То это вы написали «Степью, степью»?

— Было когда-то, — ответил я.

— И «Мамину вишню» тоже?

— И «Мамину вишню».

— Я вот вспомнил, как лет двадцать тому назад был в командировке в Борзне. Ходж вечером у Дома культуры и думаю, идти ли на концерт Черкасского народного хора, не ли идти, потому что в кармане всего пять карбованцев, а завтра нужно ехать в Чернигов. Думал, думал и решил пойти на концерт, а в Чернигов буду добираться попутными. И верите, до этого времени помню тот концерт, будто вчера побывал на нем. Проникли в мое сердце те песни и греют душу и поныне. Спасибо вам, что пишете такие песни, они нужны нам, и особенно, как никогда, нашим детям.

Побеседовали еще немного и я пошел в палату дописывать хоровую финальную часть.

Так и написал я на чердаке больницы кантату «Черниговские звоны» из пяти частей, для солистов и народного хора...»

Пашкевич мог позвонить в три ночи и прочитать только, что написано под настроение. Это немного смущало, но никогда не обижало. А слишком, когда на следующий день на его домашнем столе, например, случайно наталкиваешься на забытый лоскуток нотной бумаги:

«Чего в лесу бывает дикая грушка? А может, не в лесу, а может, в душе детства? Помню, когда отец насобирает грушечок, а затем в сено положит, на чердак, а еще, когда зима, а отец гнилушек дает, но так мягко и осторожно, чтобы не подавиться. Боже! Как я их люблю...» (Чернигов, зима 1998)

Что же касается самого лица композитора, то ему никогда не было легко в жизни. Щедрый, принципиальный, но и конфликтный, он никогда не вписывался в комфортные или жесткие рамки жизненных условностей. Он не мог и не хотел паясничать ради личной выгоды, а потому был неудобным в отношениях с чиновниками. Он не умел и не хотел «нести» себя навстречу славе, пробивая локтями путь к наградам, признаниям и материальному достатку. Ему мозолило все показное и искусственное. Он всегда тянулся к тем, кто, возможно, и не знал, и никогда не познает автора прославленных песен, но слушал и будет слушать их к кончине дней своих.

Он с нежностью и неописуемым трепетом относился к местам своего творческого роста, к тамошним друзьям, особенно в Черкассах и Луцке. Оттуда ему писали, предлагали произведения, поделившиеся личным. На расстоянии лет и километров вспоминал, конечно же, все лучше, что там было. А то, которое было не все гладко, всплывало иногда врасплох. Вспоминаю письмо-приветствие от луцкого поэта Ивана Монашеского.

«Салют, Пашкевичу! Талантливые произведения, как известно, бесследно не пропадают. Свидетельство этому — эта публикация. Как жизнь? Время от времени давай о себе знать. Будем!» И в дополнение — вырезка из газеты «Вече»:

«Услышал по радио: народный артист Украины Анатолий Пашкевич пишет оперу. Пашкевич сидит в Чернигове, пишет оперу («Блудный сын». — Авт.) и, знаю, скорбит по Волыни. И вспомнилось, что имею в оригинале прощальное слово композитора с нашим краем. Вот оно...»

Анатолию Максимовичу — и об этом он не раз вспоминал — глубоко запало в душу знакомство в Черкассах с русским писателем Виктором Астафъевым. Под впечатлением от встречи Виктор Петрович послал Пашкевичу с России к Луцку свой двухтомник «Последний поклон» с такой дарственной надписью:

«Дорогой Толи! Душа народа, и прежде всего украинского, так и останется в песне. И что бы с ею ни делали, как бы ни глумились над народом, — душа его звучит, поэт и стонет твоим голосом, твоей болью, твоим горем. А радость только в самом звучании, в умении слышать землю свою и народ свой... «Степью, степью» — на веки вечные, к конца... Живи долго-долго, пой не умолкая. Братски обнимаю. 11 мая 1989 г. Виктор Астафьев. Красноярск».

Анатолий Пашкевич был бунтарем в душе, и с ним было нелегко. Нельзя сказать, что атмосфера древнего Чернигова, где он прожил почти все последние годы, сплошь была благодатной для творчества художника и его коллектива. Он не переставал воевать с чиновниками, защищая песню, защищая взлелеянный им коллектив, его право петь и жить в нормальных условиях. Иногда это было наивно, но всегда — правдиво и искренне. Борьба эта истощала и часто была неравной. Но всегда побеждал талант, авторитет художника. Конечно, в те времена многим было не к песне. Но этим он никогда не проникался. Верил — настоящая песня всегда пробьется к людям. На вопрос: «Где вам, Максимовичу, лучше всего живется и работается — на Житомирщине, в Черкассах, Луцке или Чернигове?» — не задумываясь, отвечал: «В Украине!». Помню, с какой гордостью он показал мне письма из Киева, в котором шла речь, что по предложению Черниговской облгосадминистрации кандидатура А. Пашкевича представлена для занесения к «Золотой книге Украины-2000». Не знаю, вышло ли что-то из той затеи, но у меня остался оригинал автобиографичного монолога-размышления, подготовленного Анатолием Максимовичем по этому случаю. Он заканчивается такими строками:

«...На достигнутому не останавливаюсь. Считаю себя хлеборобом, который выращивает хлеб, хлеб духовен, стараюсь, чтобы он был без остей. Примеру все усилия, чтобы наша молодая независимая Украина была счастливой, потому что есть она самый прекрасный цветок на Планете, чтобы наш народ пел наилучших песен, жил в достатке. И еще хочу высказаться словами нашего гениального поэта Павла Тичини. Если бы каждый взял бы его слова в свое сердце и нос как молитву, повторяя каждого дня:

«Все радости свои и черный день

Все я с вами разделю.

Вы любите свою Украину —

Я более ее люблю!»

Народный артист Украины, кавалер ордена «За заслуги» третьей степени Анатолий Пашкевич».

Подготовил Владимир КОСТЕНКО.

Поделитесь в соцсетях:

Оставьте комментарий! (комментарий появится после модерации)

Не регистрировать

Премодерация - комментарии проходят проверку.

Укажите email и пароль.
(Если Вы хотите зарегистрироваться Вам нужно будет подтвердить еmail.)



(обязательно)