Новости культуры и искусства

Сергей Якутович: Сегодня к Шевченко относятся, как к стогривневой купюре

Рубрика: Кино и ТВ -> Изобразительное искусство
Метки: | |
Суббота, 6 ноября 2010 г.
Просмотров: 1531

Гость — лауреат Государственной премии им. Шевченко, известный своими декорациями к фильму «Молитва за гетмана Мазепы», Сергей Якутович. Синдром одной роли знакомый или не всем известным актерам.

Попал в яблочко на экране — и тебя только с ней и будут ассоциировать. Что-то подобное случилось и с династией художников Якутовичев. Отца, Георгия Вячеславовича, рядовые ценители искусства знают, в первую очередь, как художника-постановщика параджановских «Теней забытых предков». Сын, Сергей Георгиевич, известный своим авторством декораций к «Молитве за гетмана Мазепы» Юрия Илленка, которых он нарисовал полтора километра. «За кадром» остаются тысячи графических работ, сотни проиллюстрированных книг, выставки, отзывы, эмоции тех, кто о Якутовичах знает не только благодаря «Теням» и «Мазепе»... В этом году Сергей Якутович стал лауреатом Государственной премии имени Шевченко и открыл художественную галерею «Я». Эти два события можно идентифицировать как возвращение к своему зрителю. Зрителя не только такого, который соскучился по качественных, глубоких работах, но и того несознательного неофита, что современное искусство представляет исключительно примитивно размытой, безликим пятном.

— Сергей Георгиевич, как возникла идея галереи с такой нескромно-исключительным названием — «Я»?

— Это своего рода продолжение выставки, которая у меня была в Киево-Могилянской академии в ноябре прошлого года. До этого я не выставлялся в Украине 13 лет. И во время той выставки почувствовал свою вину перед почитателями искусства. Мне казалось, что то, что я делаю, никому не нужно. Но тогда я понял — это не так. Такая большая пауза отразилась и на сознании зрителей, и на мне. С одной стороны, очень трудно было найти контакт, из другого — это отсутствие сдетонировало заинтересованность до того, что я делаю. Я продолжаю делать то, что делал мой отец, то, что делали художники 60-х. Тогда мы переживали определенное возрождение, возрождение не благодаря — а на зло.

— Ваша творческая «парафия» — это книги, которых вы проиллюстрировали больше ста двадцати. Чему именно книги?

— У меня есть разные работы. Книга же — это очень маленькая отрасль искусства. Но она неисчерпаема. Особенно за своим влиянием на сознание. В настоящий момент, когда люди перешли на компьютеры, они начинают терять свою индивидуальность, начинают становиться похожими на компьютер. Они много знают, но это не знание, а информативность. А книга воспитывает в человеке ощущение личности. Галерея называется «Я», конечно, не только потому, что моя фамилия начинается на эту букву. Я — это Я. Це личность. Хочется вести разговор с личностью, хочется взаимопонимания и взаимоуважения. Чтобы в этом диалоге для каждого собеседника прозвучал ярче личностный монолог. Для того, чтобы почувствовать себя, чтобы почувствовать себя самим собой. Недаром мы сделали эту галерею в книжном супермаркете «Буква», наполненному книжками. Но эти книжки для зрителя закрыты, все видят лишь переплеты, мы показываем книжку изнутри. Ведь иллюстрации — это также текст и смысл текста.

— Регулярные выставки — единственное назначение галереи «Я»?

— Это должно быть галерея-клуб. С одной стороны. А из другого, она такая маленькая, что большой клуб здесь и не сделаешь. И мы бы хотели, чтобы те люди, которые сюда приходят, приходили еще, приводили своих друзей, детей. У меня очень много работ, которые я не показывал, — около тысячи... И тематически они могут подкладываться под что угодно. С другой стороны, я не хотел бы, чтобы это пространство заполняли исключительно мои работы. Есть такая идея — сделать в галерее театральное представление. Но не простую, а, чтобы единственный актер играл для единственного зрителя. Я когда такое предложил одному актеру, то он сказал, что с одной стороны — это безумие, а из другого — мечта... Потому что уровень такой ответственности даже трудно себе понять. Я хочу также, чтобы здесь происходили презентации книжек. Уже есть некоторые планы, согласованные презентации, так, именно в галерее «Я» Лариса Брюховецкая будет презентовать свою книжку об Иване Миколайчуке. Будет презентация книги Корогодского о Параджанове. Здесь будет то, что для меня дороже всего, и я его буду отдавать. Я имею это, и этим нужно делиться. Что касается меня, то я сделал книги «Тристан и Изольда», «Песня о Роланде», у меня незавершен огромный проект «Три мушкетера». Вместе с Французским культурным центром хочу сделать выставку, которая продемонстрировала бы, как украинец видит давнюю французскую литературу. Недавно вернулся из Парижа и вижу, что в эту идею я точно попадаю.

— Современное искусство не стесняется называть себя коммерческим, а галереи, собственно, одним из главных объяснений своего существования считают рентабельность. Галерея «Я» поддерживает или отрицает такие условия существования художественных ячеек сегодня?

— Здесь будут презентоваться некоммерческие проекты. Некоторые из моих проектов предыдущих лет тормозились или разваливались, но они лежат, и, как показывает время, они достаточно жизнедеятельны и могут быть интересными. Вот и теперь я опять возвращаюсь к Мазепе. Мы хотим сделать «Мазепиану» так, как нужно. Кроме художественных произведений, будут текстовые материалы обо всем том, которое вписывается в эту тему. От высказываний Вольтера к высказываниям Пушкина, которые являются противоположными. Этот проект не имеет литературной основы и, возможно, ее и не нужно. Когда мы начинали работать с Романом Корогодским, там была литературная основа. Но я вышел за ее пределы. Мой Мазепа — это ощущение человека «горе от ума». Это абсолютно барокковый тип.

— Очень неожиданное определение как для этого героя...

— Ну почему же? Человек почувствовал себя почти Икаром, взлетела, отопила крылья, и она падает — этот момент падения и есть барокковость, есть экзистенциализм. Момент падения для меня очень интересен. Мы здесь все время в Украине говорим «мы», «мы, украинцы». Дай боже, чтобы мы это говорили с чувством достоинства. А трагичность людей-лидеров, таких, как Мазепа, Шевченко, в том, что их не поняли. И они сами себя не понимали. Я осознаю, что о Кобзаре такого нельзя говорить, но сегодня, прошу прощение, к Шевченко относятся, как к стогривневой купюре. Говорят о его величии, но не осознают, потому что не читают. Не понимают... Но если две, три, четыре человека начнут воспринимать ту информацию, о которой мы говорим, это уже будет победа. Люди сегодня информацию не воспринимают, а глотают, как гамбургер в фаст-фуде.

— Вы так категорически об этом говорите...

— Недавно мы с женой приехали из Парижа, где работали — каждый день шли в музей. А когда поняли, что все музеи мы не охватим, то сконцентрировались на Лувре, потому что это — первооснова. И учились. Я увидел огромное количество людей, которые ходят туда, приводят своих детей. По Лувру ползают маленькие японцы — они еще ходить не умеют. Это другое восприятие культуры. Он станет на ножки, будет вырастать с этим и будет знать, куда ему нужно будет вести уже своих детей. Понятно, что подавляющее большинство идет смотреть на «Джоконду» — это такой акт маскультуры в Лувре. Но я видел людей, которые прилетели из Австралии, чтобы увидеть намного больше, чем одну «Джоконду». И они потратили для этого деньги — кстати, билет от Сиднея к Парижу стоит всего на 50 евро дороже, чем из Киева. Это абсолютно космополитическая ситуация, которая строится на глубоком понимании личной национальной причастности. И если говорить высокими словами, то мы пытаемся и хотим здесь сделать маленькую Европу. В нашем понимании. Все должно быть логическим, целесообразным и хорошо сделанным: иллюстрация, подача, территория, магазин, информация, контакт. Все должно быть не как декларация — «Я хочу». А просто это нормально. Просто, тогда можно чувствовать себя свободным. Знаете, как говорят англичане, не бывают плохой погоды, а бывают плохая одежда. Если в каждой отрасли будет звучать «Я хочу» — вот тогда мы будем «Мы». О большом французском трагике Тальма говорили: «Когда он выходил на сцену — то перед ним сидела толпа, а когда он шел из сцены — то в зале уже сидела нация». Мне кажется, в этом и заключается задание искусства.

— А те, кто говорит, что это нецелесообразно, немодно...

— ... глубоко ошибаются. Когда-то я прочитал отзыв о художественной выставке. И автор пишет, что она подошла к друзьям художника, который выставлялся, и спросила: «Ну как вам выставка?». А они: но нормально... «Это же такой ужас, — гневается автор. — Это же хуже всего, что может быть для художника!» Но нужно сначала уяснить, что мы принимаем за норму. Если Нагребу проповедь Христа — то это одна норма, а если в магазине продается черствый хлеб — это совсем другая норма. Мы берем высшую норму. Я недаром потратил свою премию для того, чтобы поехать во Францию не просто как турист, прогуляться. А поработать, посмотреть, еще один раз себя спроектировать на эту культуру. И много научился. Можно было бы уже ничего не хотеть, а наесть брюхо и ходить в костюме. Но я радуюсь с того, что я до сих пор хочу и что до сих пор остаюсь идеалистом. Ведь в основе всего того, о чем я рассказывал, лежит огромный идеализм. Неуверенно, для кое-кого это нереально. Но если знать заранее, что это нереально, то ничего не будет. Нужно просто работать. И делиться всем, что у тебя есть.

— Сегодня, кажется, возможное все — ни тебе цензуры, ни табу, одна лишь свобода творческого полета...

— Табу есть в каждом человеке. И чем бы она не занималась — она не разрушает, она строит. Она должна построить храм в своей душе. А если не можешь — хотя бы пытайся. Ну принесешь ты кучу дерьма, обзовешь это художественной акцией, кому от этого будет хорошо?

— Возможно, тому же художнику, автору этой художественной акции, который самовыразился таким способом?

— Художник должен чувствовать удовлетворение от своего творчества. Но не от того, что он сделал то или другое. А от того, что он смог постичь истину, осознать какую-то идею и смог о ней рассказать другим с помощью таланта, которым одарил его Бог. И лучше всего это выходит в тех, кто не отделяет жизни от творчества. Модный московский художник Никас Сафронов любит повторять: «Когда я пишу на заказ — это одно, а когда я работаю в сюрреализме...» Нельзя работать в сюрреализме — нужно в нем жить, нужно быть сюрреалистом. Хотя когда его показывают по телевизору — все видят стопроцентный успех, и немногие пытаются понять, а что это, собственно, за успех. Сидит человек и рассказывает, где у него и какие замки, с какими президентами он встречался, с какими женщинами он спал... Это все время было и будет. Как было и будет настоящее искусство. Тот же Ван Гог, который ухо отрезал для того, чтобы показать своему другу, как он его любит... А затем еще и смог это нарисовать в каждом натюрморте. Вот настоящий успех. То, что он умер безумным или попрошайкой — это не суть важно. Потому что это партикулярная жизнь. А то, что он сделал, это имеет значение. Потому что оно имеет и будет иметь влияние на грядущие поколения. Современное же искусство в большинстве своей делается сегодня на сегодня. И в жизни, и в искусстве есть две категории людей, о которых сказал Станиславский, — любить себя в искусстве или искусство в себе. Вот и все, все очень просто.

— Но и все гениальное — просто...

— Да. Просто, как холодная вода. Мы хотим внедрить в галерее «Я» такую штуку. Каждый, кто приходит сюда, получает стакан холодной воды. Это — просто. Но — на уровне эстетики. Белая одежда, чистая вода, чистый воздух, чистый ум... Это уже не стакан красного, часто не наилучшего вина, которое разливают на презентациях.

— А чем еще, кроме галереи «Я», живое сегодня художник Якутович?

— 10 мая начался один интересный проект на заказ канала «1+1», над которым будет работать режиссер Ростислав Плахов-Модестов. С этим режиссером мы работали над картиной «Еще как мы были казаками». Так вот он должен сделать три фильма для «Документа» Юрия Макарова. Первым будет фильм о гетмане Скоропадского. Потом — о Петлюру, и еще одна лента — о Махне. В фильме о Скоропадского мне придется перед камерой рисовать, оператор все будет фиксировать. Здесь нужно быть, как спортсмен, потому что камера является камерой, время есть время. Полотно — шесть на двенадцать метров, это должно быть три сюжета: мятеж, революция, избрание гетмана. Нужно все вместить, хотя пространство как будто и достаточно большой, но это будет непросто. А еще там будут большие фигуры, которые я буду переставлять, буду играть ими, то есть, буду там и актером. Должны это сделать через две недели.

— А такими стратегическими планами, как возрождение украинской графики, вы проникаетесь?

— 17 июня состоится первый Всеукраинский конкурс графиков имени Георгия Якутовича. Мы хотим поработать совместно с Союзом художников. Потому что когда-то, в советское время, украинская графика считалась чуть ли не самой мощной в Советском Союзе. Графика украинская и сделанная украинцами была личная, она была защелкивающейся на лице моего отца, потом — немножко на моем лице, было еще очень много интересных и талантливых людей. Но все же это выглядело, как пирамида: был Якутович, который брал на себя все. В настоящий момент он пошел. А я... Знаете, он стоял, как Атлант, и держал эту графику. Теперь место пусто. Когда валится гипсовый Атлант — остаются руки. И я в эти руки гипсовые вставил свои. Я не такого телосложения, как отец, но я пытаюсь удержать то, которое еще не завалилось.

— Неужели художественные вузы не производятся с пополнением рядов художников-графиков?

— Много институтов выпускают дипломированных специалистов, но графики, как такой, нет. Графика, в отличие от живописи, очень демократический, доступный вид искусства. Вместе с тем графика может нести большую духовную информацию, историческую, эмоциональную информацию... Будет конкурс, потом хотим здесь сделать выставку лауреатов. Графика должна идти дальше.

— Сергей Георгиевич, а почему вы, как правило, иллюстрируете лишь стопроцентную классику, вещи, художественная возможность которых доказана временами? Более современную литературу вы воспринимаете так же, как и современное изобразительное искусство, которое «сегодня на сегодня»?

— Вы думаете, я не читаю, например, Картасара? Читаю, и не только его одного. Просто я считаю, что все сказано в Евангелии и народных сказках. Это как искусство двадцатого века: есть большая живопись, а затем его начинают делить на кусочки. Пикассо, например, играл в искусство: разламывал целое, какие-то частицы где-то терялись, он составлял что-то совсем другое с того, которое оставалось. В настоящее время наступило время искать и собирать потерянное. Потому что все время жить в разрушенном мире невозможно.

Людмила ОЛТАРЖЕВСКАЯ

Поделитесь в соцсетях:

Оставьте комментарий! (комментарий появится после модерации)

Не регистрировать

Премодерация - комментарии проходят проверку.

Укажите email и пароль.
(Если Вы хотите зарегистрироваться Вам нужно будет подтвердить еmail.)



(обязательно)