Новости культуры и искусства

Писатель, который не совпал со временем

Рубрика: Литература
Метки:
Четверг, 16 декабря 2010 г.
Просмотров: 927

Прошло 105 лет со дня рождения Андрея Платонова. Иван Карамазов в Достоевского не без злорадства говорил: «Русские мальчики... балясничают о мировых вопросах. Не иначе: есть ли Бог в мире...

А которые у Бога не веруют — те о социализме и об анархизме, о переделывании всего человечества». Ирония истории — не прошло и сорока лет, как вдогонку этим «русским мальчикам» вся Россия по уши погрязла в решении этих же «мировых вопросов». Но уже не в вонючих трактирах, а на митингах, в траншеях гражданской войны. Одной из самых влиятельных трибун, на которую при любых катаклизмах не без основания возлагались все «преобразователи», было печатное слово.

Правдивость выдумки

Художникам слова, ровесникам революционных лет, потомкам Атлантиды Серебряных суток, которая погрязла в мутных водоворотах истории, оставалось лишь подстраиваться под новые обстоятельства. Честный писатель (кто уцелел), оставаясь «одиноким волком», не несся в «тесные ряды» правильных певцов «революционной целесообразности». Пытаясь воспроизвести молниеносный событийный поток современности, он умов: средствами «обычного», правдоподобного реализма неспешную эволюцию человеческого сознания не описать. Нужен «фантастический реализм», художественная «алгебра» вместо «арифметики». В дальнейшем эта потребность становится все более неотложной. Наши времена отразились популярностью «новой волны» европейской и латиноамериканской прозы, игрой «молодой крови» романтизма, замешенного на мистике, наркотической привлекательности «магического реализма».

Тем большее внимание вызывает такое загадочное явление мирового значения, как фантастический, сказочно гротесковый реализм Андрея Платонова. Судьба, которая «вбросила» в мир этого писателя с даром редкой проницательности, оригинального слова, навечно обрекла его на полу-понимание, на подвижничество без признания. Как и Пушкина, его «угораздило родился в России с талантом». Самая значительная часть творчества Платонова тоже «пошла под воду». Ему не выпало лавра «искателя трагизма бытия» — трагическое именно находило его. И все же история представила нам свою загадочную бережливость: его книги-изгнанники не сгорели, не исчезли в забвении.

Уроженец воронежской околицы, Андрей Платонов был старшим из десяти детей в рабочей семье. В неполных четырнадцать он начал трудовую деятельность, немного прошел и гражданскую войну. В 1921—26 годах появляются его первые научно-фантастические повести. Работая мелиоратором в Тамбовской губернии, в письме к жене он отмечает: «Мне кажется, настоящее искусство, настоящая мысль лишь и могут родиться в таком закоулке». Именно в это время начали рождаться в его сознании сюжеты будущих произведений, которые вскоре вошли в первый сборник «Эпифанские шлюзы» (1927). В 1926—28 годах появляется повесть «Ямская слобода», сборник (за названием повести) «Сокровенный человек» (1928). Следующие сатирические рассказы и хроника: «Сомнения Макара» (1929), «Государственный житель» (1929), бедняцкая хроника «Взапас» (1931) испытали сокрушительную критику за прямым указанием Сталина. Платонова обвинили в самом страшном грехе — «проповеди гуманизма». Ведь «насаждение слюнявой, расслабляющей интеллигентности» было совсем противопоказано пролетарским массам.

«Критический буревал» середины 30-х похоронил также все следующие шедевры платоновской прозы — роман «Чевенгур» (1929), повести «Котлован» (1930), «Ювенильное море», «Джан» (1935). Однако молодой идеалист не прислушивался к советам постичь свое «пролетарское первородство», в отличие от «навсегда белого» Михаила Булгакова. Лишенный читателя, Андрей Платонов оказался в положении генерала без армии. В 30-ые годы, когда в пролетарской республике «жить стало лучше, жить стало веселее», он был вынужден жить вроде бы в двух мирах.

Именно поэтому главной для писателя тогда стала тема истинной человеческой свободы, протеста против смиренности. В юности он свято верил в неотвратимый «рай военного коммунизма» на земле. Но беспокойство мыслителя и художника привело его к горькому прозрению. Интонации произведений Платонова становятся трагическими, надрывными. Следующие свои работы — критические статьи о творчестве западных писателей — Эрнеста Хемингуея, Ричарда Олдингтона, Карела Чапека — он опубликовал под псевдонимом «Ф. Человеков». Дальше в его наработке — антифашистские рассказы — «Мусорный ветер» (1934), «По полночному небу » (1938), философская проза — повести «Такыр» (1934) и «Джан» (1935), психологическая проза. С 1942 года он — корреспондент военной газеты «Красная звезда», где были опубликованы его многочисленные военные рассказы.

В послевоенном рассказе Платонова «Афродита» герой ищет жену, которую потерял в годы военного лихолетья. Его стремление найти ее — это мечта возродить, как в мифе, потерянный, пришедший в упадок и покореженный мир. В целом все герои Платонова находятся в этих вечных поисках, обреченные на назначенную им «радость-страдание» (за Блоком). Именно такой радостью-страданием был жизненный и творческий путь писателя Андрея Платонова.

Анестезия утопии

Этот путь — извилистая дорога паломника, на которого положен «послух», — поиск мировой гармонии — залоги осмысленности собственного места на земле. Юный «социальный экстремист», который в статьях 20-х годов призывал к общей «не обособленности» человечества, превратился в художника, который осознал всю угрожающую реальность таких превращений. Переживая муки адских сомнений, он художественными средствами исследует ситуацию, в которой эта утопическая перспектива почти реализовалась.

Вероучение, которое исповедовал молодой Платонов-публицист, можно назвать религией пролетарской ненависти. Это своего рода обратное христианство, где вместо любви к ближнему — ненависть к классовому врагу. В ранних 20-х в рассказе «Христос и мы» Платонов пишет: «Не покорность, не мечтательная радость и молитвы изменят мир, а пламенный гнев... Красный солдат более высок при святом». В статье «О нашей религии» он говорит: «Мы нашли того Бога, ради которого будет жить коммунистическое человечество. Однако ради этого «бога» будут не любить, а ненавидеть, и такой страшной ненавистью, что из нее родится смысл жизни всех». Вот такой он видел «новую религию» — творение нового мира за счет уничтожения.

Художественные отношения, которые сложились у возмужалого Платонова-писателя с действительностью, поставили под сомнение много логических построений молодого Платонова. Мир появился перед ним объемно, во всей своей текучести и противоречии. Теперь он представляет родину как «полет, на котором растут люди, похожие на разноцветные цветы, и нет среди них ни одного, похожего на других». Платонов-писатель середины 30-х отрекся от Платонова-публициста 20-х с его социальными экстримами. Лишь зрелому художнику открылась трагедия отчуждения «массовых» явлений от отдельных «частных личностей», из которых и состоит народ.

На вершине творчества писателя, в романе «Чевенгур» — социально-философской утопии, идеи его ранних статей отмененные, будучи доказанные до своего пика — абсурда, то есть практически осуществленные в художественном мире степного местечка. Героев — скорее жертв, а не преступников, объединяет именно «новая вера» классовой ненависти. Она становится главным мотивом их тяжелого труда из «выбраковки человечества». Гротесковая утопия писателя предрекла современные идеи генетического «улучшения человеческого материала». Вымышленный фарс мог превратиться и на трагедию. Ведь роман написан прежним «чевенгурцем», который прозрел именно в канун полной победы «развитого чевенгуризма».

Апофеоз утопии за Платоновым выглядит иногда романтично и трогательно. Но главным ощущением остается послевкусье ужасающей модели, которая могла стать реальностью. Герое Платонова наивно надеются, что «социализм где-то ненароком случится». Для «предоставления очевидности коммунизма» в Чевенгуре собрали самых нищих людей, названных Платоновым «прочие». Они — никто, «безотцовщина», голь, босяки и бродяги, которые потеряли даже внешние национальные признаки. И потому — мечта всех диктаторов, «люмпен-народ», лишенный родству и памяти. Вести такой народ без корня можно куда угодно, он и не пискнет. Именно такую социальную селекцию осуществили в художественной реальности проповедники новой веры — железной рукой загнали этот «недонарод» к раю регламентированного коммунизма, своеобразного антигосударства, даже антиобщества. Одержимость героев абстрактной идеей рая мировой революции, который творится без людей, делает таких псевдоромантиков слепыми, нечувствительными к боли других людей, к культуре, семье, всего живого. «Ты думаешь, эти люди существуют? Ого! Это одна внешняя кожа, к людям нам еще далеко идти...». Чевенгурци осуществляют эксперимент над самими собой ради поисков «вещества существования».

Художественное пространство роману — это призрачное пространство мечты, сна, где ничего делать логике, рядовому сознанию, где революция начисто «выполола» закоулки, в которых была культура. История и время здесь совсем беспомощны. «А куда пойдешь, когда вокруг безграничность!» Гротесковый пафос собственного ничтожества в обществе, где весит лишь масса, а не единица, — наибольшая ценность «Чевенгуру» для вдумчивых читателей следующих поколений. И все же, если героев объединяла бы лишь ненависть и ощущение пустоты на месте сердечных движений, роман не состоялся бы. Вышел бы паноптикум, коллекция покручей, «черный роман» ужасов, а не одно из самых величественных трагических произведений литературы ХХ века. Есть у платоновской утопии и сказочно белый «рыцарь грустного образа», «князь Мишкин сегодня», чья детская вера у людей противостоит хаосу духовного самоуничтожения, — Сашко Дванов, Гамлет революционных суток.

Сразу после создания роману «Чевенгур» попытки его публикации были обречены, а самый роман был трактован издателями как классово враждебный. В эпоху «первого потепления», когда классовая ненависть превратилась в «классовую обеспокоенность», когда стало возможным опубликовать некоторые произведения Ахматовой и даже «Мастера и Маргариту» Булгакова, — выдать платоновский «Чевенгур», «Котлован» или «Шарманку» было невозможно. Но они уже попали на запад и возвращались домой в самовыданных перепечатках. Именно так, с запада и пришла к Платонову слава «былинного сказателя» нового времени.

Бессмертная власть слова

Послереволюционная Россия, которая перед тем «корчилась, безъязыкая», наконец приобрела дар языка и громко заговорила, возрождая эпический жанр, былинную языковую традицию. Фольклорный, балаганный, лубковый язык толпы стал созвучным часовые. Литературный поиск Андрея Платонова не был стилизацией «под народ». И хотя в его языке иногда видели своеобразное эстетское кривлянье, маску, юродство, чаще, однако, увлекались ее народной выразительностью, гибкостью. Стремясь услышать все разнообразия окружающих голосов, нужно самому почти отняться, думать так, как твои герои, произвести мышление, народное за стилем. Совмещая далекие по содержанию понятия, мнение платоновского героя отливает во фразу, где соединены разнобольшие, разномастные слова, традиционные и обветшалые понятия с идеями революции.

Ведь народ стремится осмыслить революцию по-своему, своими словами. Высокие понятия всегда находят в народном восприятии воплощение, образное и точное по содержанию. Мужицкий «Ядреный лапоть» оказывается самым надежным эталоном жизненности. Воспроизводя свободу перемещения героев из утопического мира в мир реальный, Платонов не только подчиняет себя языку эпохи — он создает уникальный язык для разных миров, которые иначе несостоятельные общаться. В прозе зрелого Платонова понятие становится подвижным и многозначительным, шире, чем просто понятие, становится образом-понятием. «Неправильная» гибкость языка Платонова, ее корявость и выпрямления, характерные для народного произношения, — это своеобразное мышление вслух, когда мысль еще лишь рождается, примеряется к действительности. Гибкость, свобода языковой стихии — наивысший признак истинной народности писателя. Однако уже в 20-ые годы «люди в галифе» быстро усвоили терминологию суток и построили своеобразную философию бюрократического усмирения стихий, противопоставили канцелярию народным стихиям, анархии и поэзии: для них «...самым худшим врагом порядка является природа, в которой «всегда что-то случается».

Платонов следом за Сент-Экзюпери может смело утверждать, что он — из страны своей юности, с того счастливого времени, когда революция лишь начиналась. Поэтому ранняя проза Платонова несет стилистические и языковые реминисценции Щедрина, Лескова, Гоголя, перекликается со сказочной литературой 20-х годов и, конечно, с прозой любимого Достоевского, а с помощью нее — с сокровищами народных верований. Ведь народ воспринимает революцию по-своему — в духе библейских мифов о сотворении мира. Сам роман «Чевенгур» стал осовремененным пересказом старинной раскольнической притчи. Староверы верили, что Господь живет «на дороге», и можно ненароком найти счастливое место на земле — Беловодья, «блаженную землю». Религиозная символика, которая украшает революционную идеологию, неоднократно изображается в платоновской прозе. В сцене из рассказа «Сокровенный человек» ...один плакат перемалевывали из иконы, где архистратиг Георгий будет поражать змея. Георгию приделали голову Троцкого, а змею-гаду — нарисовали голову буржуя. Платонов, в 20-ые годы пламенный «иконоборец», в свой «золотой период» с тревогой писал о бездушных унижениях Христа. Поэтому так много параллелей к роману Платонова встречается в преисполненном высокой духовности романе Германа Гессе «Игра в бисер», в прозе метров «магического реализма», в произведениях немецкого монаха-мистика XIII века Майстера Екхарта.

Языковая стихия Платонова мощно повлияла на прозаическое творчество «деревенщиков» 60—70-х годов. Особенно «играет» платоновский колорит в прозаических строках Василия Шукшина, чьи герои-чудаки так же, как и платоновские персонажи, вызывают понимание и сочувствие, которое нередко превращается в восторг. Сегодня возрожден им «гоголевский» прием «парадоксального синтеза» разноизмеримых понятий, которые воспроизводят сущностно-несоизмеримые жизненные плоскости, стал самым любимейшим средством литературного постмодерную. Но немногие из современных пост... авторов «отмороженного» стеба мог бы так «вкусно» сказать: «Черты его лица стерлись о революцию».

Достоевский словами Ивана Карамазова утверждает, что цель истинно высокого духа — стремления к «бескровной гармонии». Прожив беспокойную жизнь, узнав самые радикальные человеческие страсти, где мысль неистово пылает, испепеляя чувство, Андрей Платонов в конечном итоге пришел к такому же выводу: права ума нужно ограничить сердцем. Свою неповторимую жизнь он не согласился бы прожить как «экспериментальное». Следовательно, жил и писал «набело». Мир, в конечном итоге, так и «не поймал» этого истинного Художника. Именно поэтому Андрей Платонов не только наш современник, но и современник всего человечества во все эпохи.

Андрей ШЕСТАКОВ

Поделитесь в соцсетях:

Оставьте комментарий! (комментарий появится после модерации)

Не регистрировать

Премодерация - комментарии проходят проверку.

Укажите email и пароль.
(Если Вы хотите зарегистрироваться Вам нужно будет подтвердить еmail.)



(обязательно)